- Ну как? - поинтересовалось первое лицо.

- Верно, - сказало правое лицо.

- Единственно, - сказало левое лицо.

- Да, - вспомнило первое лицо, - вам, юноша, ясен приговор?

- А то! - сказал Ким. - Только клал я на него...

- Класть - это ваше право, - мило улыбнулось первое лицо. - У вас вообще немало прав, которыми вы поражены, кроме одного: обжаловать приговор. Он окончателен, кассировать не у кого.

- Ну и какие ж у меня права? - праздно поинтересовался Ким, изо всех сил шевеля пальцами рук, чтобы хоть как-то погонять застоявшуюся кровь.

- Не-ве-ро-ят-ны-е! - по складам отчеканило первое лицо. - Бороться и искать. Найти и не сдаваться. Грызть гранит. Ковать железо. Вздымать знамя... Долго перечислять, назову лишь главное, на мой взгляд: дышать полной грудью. Я, юноша, другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. И вы не знаете. И никто не знает и знать не должен. Я прав?

- Вполне, - сказало правое лицо.

- Предельно, - сказало левое лицо.

- Встать, суд уходит, - подвело итог первое лицо, но не встало. И остальные продолжали сидеть. - Уведите приговоренного.

Никто, конечно, не явился, чтобы увести - или увезти? - Кима. Стол с троицей уплыл в темноту, слился с ней, а робот-коляска вновь ожил и покатился в следующий вагон. Или - так хотелось Киму! - в следующую декорацию, в следующую сцену. Хотя какая, к чертям, декорация, если вагон все-таки вагон! - трясло на стыках, колеса привычно громыхали под полом, где-то впереди, в темноте, что-то лязгало, булькало и свиристело. В действие снова ворвался мир железнодорожных звуков, будто театральный радист отходил ненадолго, на краткосрочную свиданку выбегал, а сейчас вернулся и врубил на полную мощность положенную по сцене фонограмму.

Каждый сходит с ума по-своему, извините за банальность. Ким играл в театр, и сей род сумасшествия помогал ему сохранить здравый рассудок.