Весь цвет Скотленд-Ярда искал золотую чашу, где только можно. Наш констебль, как стало известно, был только оглушен, и настроение Раффлса с того момента, как я принес ему вечернюю газету с этим известием, сразу подскочило, что было для его уравновешенного характера так же необычно, как и тот внезапный порыв, который заставил его так поступить.

Сама чаша нравилась мне не больше, чем раньше. Она могла быть прекрасной, изысканной, но она была такой легкой на вес, что все ее золото, расплавленное в тигле, вряд ли потянуло бы на трехзначную цифру. Но Раффлс сказал, что он вообще не собирается ее плавить!

— Украсть эту чашу значило нарушить законы страны, Кролик. Это ерунда. Но уничтожить ее было бы преступлением против Бога и против Искусства; да пусть меня посадят на шпиль больницы «Сент-Мэри абботс», если я пойду на это!

Ну что на это скажешь! Нормальному человеку оставалось только пожать плечами и похвалить такую шуточку. А она казалась все остроумнее из-за газетных сообщений, в которых Раффлса описывали как красивого молодого человека, а его сообщника — как человека постарше, с внешностью порядочного мерзавца и вообще проходимца.

— Довольно точно нас характеризуют, а, Кролик? — ликовал Раффлс. — Но чему никто из них не отдает должное, так это моей дорогой чаше. Взгляни на нее, нет, ты только взгляни! Видел ли ты когда-нибудь такое богатство и такую чистоту линий? Святая Агнесса, должно быть, здорово страдала, но может, это и стоило того, чтобы войти в века в обрамлении великолепной эмали на таком золоте?! А история этой чаши? Подумать только, ей ведь почти пятьсот лет, она принадлежала Генриху VIII, Елизавете и многим другим! Кролик, пожалуйста, когда меня кремируют, помести мой пепел в эту чашу и закопай нас вместе глубоко в землю!