— Ну а до того?

— Она — радость моего сердца, свет моей жизни, восторг моих очей.

— Но если ее заметят другие очи?

— Этого не должно быть, и этого не будет!

Раффлс выглядел бы совершенно нелепо, если бы не был так искренен. Он искренне ценил красоту в любом ее проявлении, и ни о какой нелепости в его поведении не могло быть и речи. К тому же восхищение Раффлса этою чашей было, как он сам заявлял, совершенно бескорыстным, поскольку обстоятельства не позволяли ему испытать радость даже заурядного коллекционера: продемонстрировать свое сокровище друзьям. Однако в самый разгар этого помешательства здравый смысл вдруг вернулся к Раффлсу — так же внезапно, как покинул его в Золотой комнате.

— Кролик! — воскликнул он, отшвыривая газету. — У меня есть идея, которая придется тебе по сердцу. Я знаю, куда ее деть.

— Ты имеешь в виду чашу?

— Да.

— Поздравляю в таком случае.

— Благодарю.

— С выздоровлением.

— Премного благодарен. Но тебе все это так не нравится, Кролик, что я, пожалуй, не скажу тебе до тех пор, пока не сделаю то, что задумал.

— Как раз будет вовремя, — сказал я.

— В таком случае тебе придется отпустить меня на часок-другой погулять под покровом сегодняшней ночи. Завтра воскресенье, во вторник юбилей, и старина Теобальд возвратится как раз накануне.

— Возвратится он или нет, значения не имеет, если ты собираешься гулять так поздно.

— Не очень-то поздно. А то они закроются. Нет-нет, никаких вопросов. Иди и купи мне большую коробку печенья у «Хантли и Палмер». Любой сорт, какой тебе понравится, но это должно быть их производство и самая большая из имеющихся у них коробок.

— Но Раффлс?..

— Никаких вопросов, Кролик, делай свое дело, а я буду делать свое.

Ловкость и удача всегда с нами — вот все, что я мог прочесть на его лице. Этого мне было достаточно, и за четверть часа я справился с его необычным поручением. Раффлс сразу же открыл коробку и высыпал на ближайший стул все печенье.