— Теперь газеты!

Я подал ему кипу газет. Он как-то смешно попрощался с чашей, завернул ее в одну газету, потом еще в одну и проделывал эту операцию до полного заполнения коробки.

— Теперь оберточную бумагу. Совсем не хочу, чтобы меня приняли за рассыльного из бакалеи.

Когда мы завязали шпагат и обрезали концы, сверток оказался достаточно аккуратным; труднее было экипировать самого Раффлса так, чтобы даже привратник не узнал его, если вдруг столкнется с ним. Солнце еще не село, но Раффлс должен был идти; узнать его было невозможно.

Он отсутствовал, наверное, с час. Вернулся уже почти в сумерках, и мой первый вопрос был о привратнике. Уходя, Раффлс не вызвал у того никаких подозрений, а когда возвращался, сумел и вовсе его избежать, так как вошел через другой вход и прошел по крыше. Можно было вздохнуть с облегчением.

— А что ты сделал с чашей?

— Сдал ее.

— За сколько?

— За сколько? Дай подумать. Так, я пару раз брал кеб, шестипенсовик заплатил за посылку, еще двушку — за уведомление. Да, она стоила мне ровно пять фунтов восемь пенсов.

— Стоила тебе? А что ты за нее получил, Раффлс?

— Ничего, старина.

— Ничего?!

— Ни цента.

— Неудивительно. Я никогда не думал, что за нее можно что-то получить. Я тебе сразу так и говорил, — раздраженно сказал я. — Но что же ты, черт возьми, с ней сделал?

— Отправил королеве.

— Да ну!

Жуликом можно быть разным. Раффлс, с тех пор как я с ним познакомился, всегда был вполне определенного типа жуликом, но сейчас передо мною стоял просто какой-то шалун, великовозрастный шалун, полный озорства и проделок.

— Да, я отправил ее сэру Артуру Виггу для передачи Ее Величеству с уважением от верноподданного вора, если уж тебе так хочется, — сказал Раффлс. — Я побоялся, что Главное почтовое управление слишком высоко оценит посылку, если я адресую ее прямо королеве. Ну вот я и поехал с ней на почту и отправил посылку, к тому же с объявленной ценностью и с уведомлением. Если уж что делать, так делать как следует.