Марина — железная баба, чистый кремень — зверей по клеткам рассовала.

— Ну как там?

— Нормально. Ничего страшного.

Ох, вспомнить, из какого дерьма я ее вытаскивал, страшно становится. Но — стоило того. Кремень, он и есть кремень. Холодный камень, но зато — камень.

— Что скажешь?

Лев ходит по клетке, от одних прутьев к другим. Клыки скалит. Видно, что недоволен.

— Разморозила слегка.

— А чего?

— Ну тут с каким-то вывертом. Даже не пойму. Какая-то хрень.

Она насквозь городская. Словечками, ужимками, привычками. И, главное, в душе стена. Как будто кто ее саму заморозил.

— Ладно, зверье — не наше дело. А следок есть? Глаза у нее прозрачные, как пустая бутылка. Вот смотрит на тебя и как будто через тебя. Ничего в них нет. Но уж когда улыбается, а больше того смеется, они наливаются, как созревающая слива. Теплеют. Только случаев таких — на пальцах одной руки перечесть. Что-то есть у нее, стоит там, за стеной. Либо горе какое, либо еще что. И — не открывается. Завтра… Нет, на выходных. На выходных обязательно. Устроим сабантуйчик, и исподволь, потихоньку. Надо, надо. Давно пора.

— Александр Петрович, я, честно говоря, в большом затруднении.

— Не узнаю тебя, — вздохнул. — Ну говори, что там.

— Ну… — Она замялась.

Что такое? Мария-кремень замялась? Испугалась? Что случилось?

— Объясни уж.

— Я не знаю. — Сказала и спохватилась. Заспешила словами: — Подумать надо. Посмотреть еще раз. Пока я тут с этими возилась, все мысли в сосиску. Я вообще сегодня к парикмахеру собиралась. Договорилась уже. Кстати, зарплату когда дадите? Мы так не договаривались. Я за квартиру уже второй месяц должна.