Не уследили лишь за танцовщицей со шрамом от ножа на лице. Хихикающая девица отправилась следом за приятелями и оказалась достаточно близко для того, чтобы понять, что происходит нечто нехорошее. Бегом бросившись назад, она начала вопить что было силы, как только оказалась среди котлов с горящей смолой. Если бы не слепящее пламя, отсюда уже без труда удалось бы различить не только очертания корабля, но и детали: среди бухт канатов, ящиков, разных тряпок и мусора, присыпанных свежим снегом (корабль отнюдь нельзя было назвать чистым), на палубе дремали также засыпанные снегом члены команды, которым предательская водка не позволила добраться до уютных лежбищ в носовом кубрике. Открылась какая-то дверь, и из-под кормовой надстройки на палубу упал луч света.

— Чего орешь, шлюха, ну чего?

— Там… наших бьют! Наших! Там, в переулках!

— Что ты болтаешь?

— Бьют наши-и-их! — истерически заорала девица, словно обезумевшая, прыгая по шатающемуся и трещащему трапу. — А-а-а! Там бьют, а я не знаю… не знаю кто-о-о! А-а-а!!!

Из закоулков корабля полезли разбуженные матросы.

— Они их убьют! А-а-а! — снова завопила девушка и, чуть ли не стуча себя пятками по прыщавой заднице, помчалась обратно в глубь улицы, словно сама, одна, хотела прийти на помощь гибнущим.

Корабль ожил. Этим людям не раз и не два приходилось вскакивать посреди ночи, чтобы тут же схватиться за оружие. Кто-то пнул припорошенного снегом пьяницу, другой, ругаясь, спрыгнул под палубу. По трапу застучали тяжелые шаги двух матросов с топорами в руках, первыми сбежавших на набережную. Но эта ночь была полна неожиданностей.