Там ничего не было видно — по крайней мере, ей. Но она провела рукой по струнам арфы, и они отозвались громче, чем она ожидала — звук походил на звук боевого рога.

Алон покачал головой и подтолкнул брата в её объятия, а сам заслонил их обоих своим телом. Тревор вырывался, и Эйдрит с трудом удерживала его.

Беда! Теперь она не просто чует её. Из лагеря внизу, в долине, несмотря на большую удалённость, доносились приглушённые расстоянием крики и ржанье испуганных лошадей.

— Гарт-Хауэлл! — Алон сплюнул. — Они скачут сюда.

Эйдрит вздрогнула. Эти, из Гарт-Хауэлла, имеют все основания ненавидеть её. Как-то в гневе она наложила заклятие на одного из их великих воинов. Но никогда раньше эти люди-тени не покидали местность, которую считали своей собственной. Они держались за свои хранилища неведомых знаний ещё более отчаянно, нежели охраняли свои находки лормтские мудрецы.

Алон направился к широким воротам замка. Эйдрит, одной рукой обняв за плечи Тревора, другой прижимая к себе арфу, устремилась за ним. Но вот, подгоняя коней, заспешили к замку и остальные. Керован скакал в арьергарде, а Джервон держал наготове меч, хотя применять клинки против врагов было бесполезно.

Тем не менее они спешились, крепкими шлёпками по крупу направив лошадей во двор. Затем выстроились в одну шеренгу, как передовой отряд лучников перед битвой.

Керован и Алон стояли плечом к плечу, по обеим сторонам — их жены, потом Гиана и Тревор. Эйдрит еле слышно запела.

Они направляются к Драконьему Гребню!

Эйдрит не удивил этот неожиданный мысленный сигнал. Его прислала Сильвия. По крови она наполовину принадлежала к Древнейшим и, хотя делила с ними жилище, часто отправлялась бродить по горам, которые были ей так дороги в юности.

День померк, наползли тучи. Из лагеря Кайогов все ещё доносился шум. Алон скомандовал:

— Стена!

Голос Эйдрит окреп. Её пальцы быстрее забегали по струнам. К её голосу присоединилось пение Алона, которое подхватили остальные. Только Тревор молчал, но он придвинулся к колдуну и встал перед ним, гордо подняв голову. Ничего детского не осталось в его лице. Обе руки он воздел над головой, сжав пальцы, словно что-то ухватив. Затем он отшвырнул от себя что-то невидимое.