У реки и вправду стояла орда, нависая со всех сторон, словно скатка на марше, душила жара и комком подступали ко рту изнутра сухари с солониной, что жрали вчера, и водочный порцион.

На истертых ногах мы качнулись к реке, выжимая кровь из сапог... Нос пригорка харкнул кара-мулгук и поручик Лукин матюкнулся вдруг и фуражкой ткнулся в песок.

Черногривый его не заржал - завыл (кони тоже умеют выть!), и ряды сарбазов были пестры, но что нам было до Бухары, если в глотках стоял перегар махры, и очень хотелось пить!

Взрыли пушки-китайки песок столбом, на куски развалили взвод, юнкер Розен упал с разрубленным лбом, толмача Ахметку накрыло ядром и фельфебель Устин чугунным бруском получил отпускной в живот.

Он сучил сапогами, зажав дыру, и кричал, пока не затих: "Сыночки, сарбазы ползут, как вши, порежут вас до единой души, но кто доберется до бей-баши спасет себя и своих..."

Мы в кустах залегли, а мимо - орда пробежала, кусты круша. Было трое нас - и плюнув на взвод я, Ильин Кузьма да Седых Федот, сомкнувшись шеренгой, пошли вперед к холму, где был бей-баша.

Мы отставших бухарцев крушили вмах, хрипя матерую бредь... И дуром, на крике, прорвались к холму, по крови, мясу, тряпкам, дерьму, но эмирская пуля добыла Кузьму, сократив шеренгу на треть.

Бей-баша стоял на вершине холма, у зеленого бунчука... К нам навстречу метнулся чернявый щенок и Федота - с оттяжкой, наискосок, и увидел я, как сползли в песок голова, плечо и рука.

Я мальчишку четко достал штыком, встал с башою лицом к лицу и, смеясь в ответ на гнусавый лай, я отправил его в мухаметкин рай, словно чучело на плаву.

А потом зазвенело в ушах - и тьма... Я очнулся, уже когда в небе мчался каракуль казачьих папах: это сотни, застрявшие в Черных песках, выйдя с фланга, сарбазов втоптали в прах и на юг бежала орда.

Два усатых казака мне встать помогли, и утерли лицо, и к реке подвели, а вода, где кровь и навоз текли, так была вкусна и чиста...