Санитарка Вера, решившая приютить странного ребенка, жила прямо в госпитале, в крыле с подсобками, свободном от больничных коек. Маломальский с нетерпением поглядывал на юродивого, ожидая, какую реакцию вызовет у него малыш.

Однако дверь все не открывали, и тогда стоявший позади незнакомец вдруг деликатно отстранил Сергея и потянул ручку на себя, довольно улыбаясь.

— Да ты гений просто, — проворчал сконфуженно сталкер.

Они вошли внутрь. В темном коридоре стояла различная утварь, освещаемая тусклым светом из приоткрытой двери справа. Там была комната, в которой и жила санитарка.

— Вера! — снова позвал Сергей, но ему никто не ответил. Тогда он вошел в комнату.

Это было помещение примерно три на три метра с низким потолком и свисающей с него керосиновой лампой. В одном углу шкафчик с посудой, в другом — пластиковый столик. Под столом — стопки медицинской литературы. Пластмассовая корзина с бельем. На стенах развешаны потускневшие картинки, выдранные из различных журналов.

А слева от входа — кушетка. И сейчас Сергей не сводил с нее глаз. На ней лежал, запрокинув голову, маленький ребенок, одетый в неимоверно старые, потерявшие всяческий намек на какой-либо цвет лохмотья. Ноги вместо обуви так же обмотаны тряпьем. Крохотные пальчики на ладонях скрючены, словно от невыносимой боли. Рот раскрыт, будто в безмолвном вопле. Изо рта, ноздрей и ушей тянулись бурые струйки засохшей крови. Сомнений не было — ребенок мертв. Сергей давно уже привык видеть смерть, а дети умирали часто. Но если осталось в тебе еще что-то человеческое, привыкнуть к смерти детей невозможно. Бум вздохнул и прислонился к стене.

Тем временем незнакомец вошел в комнату и уставился на ребенка. Никакой видимой реакции не было: ни скорби, ни горя, ни недоумения. Он просто взглянул на ребенка и, подойдя к нему, осторожно положил ладонь на его голову.

— Один ребенок… детей… — тихо проговорил незнакомец и устремил свой взор на Сергея. — Вера! — громко и настойчиво сказал он.