А я, надо сказать, действительно не отличался худобой... Гм, любил поесть, грешен... Но напыщенный! Это, Игорек, было чистейшей диффамацией, ты же меня знаешь. Я не стерпел и сказал ему: "Вы хам, корнет! Будем стреляться". И представляешь, Игорь, все меня отговаривают: "Ах, он пьян, он влюблен, он не знает, что делает..." "Не знает, говорю, - так узнает". И назавтра в семь утра, едва лишь солнце позолотило верхушки деревьев, мы вышли на поляну, там была такая поляна, все стрелялись, и... "Возьмут Лепажа пистолеты, отмерят тридцать два шага..." Игорь даже обернулся, желая, как говорится, заглянуть Ледневу в глаза, но зря оборачивался, Профессор пылил сзади, на него не смотрел, уставился себе под ноги и журчал, журчал. - Я, Игорек, стрелок отменный. Он, корнетик липовый, стреляет первым промах! Я стреляю, он вскрикивает, все бегут к нему, а я бросаю пистолет и говорю: "Не волнуйтесь, господа, он жив и невредим. Я перебил ему аксельбант". И точно: аксельбант - пополам... Тут Игорь не стерпел: - Он что, адъютант был, ваш корнет? - Какой адъютант? Почему адъютант? - заволновался старик, не привыкший, чтобы кто-то врывался с вопросами в его рассказы "о разном". - Ах, адъютант! Ну да, наверно, я не помню, но раз аксельбанты... Разве в этом дело, Игорек?.. Не в этом. Старику сладко врать, нет, даже не врать - сочинять небылицы из собственной - якобы! - жизни. Хочется ему казаться стройнее, сильнее, ярче, мужественней. Понятное желание. У кого оно не возникало? Пусть сочиняет, от Игоря не убудет... Однако силен старик: "стрелок отменный", сердцеед воронежский... А ведь он, наверно, пистолета в глаза не видел. Корпел над архивными бумажками, чихал от пыли, находил, к примеру, данные о том, что жил в действительности Григорий Отрепьев, невыдуманная это фигура. Помнится, об этом он тоже рассказывал, сообщил: нашел подлинный документ. Да только потерялся, похоже, тот документ, потому что современные Игорю историки о нем и не слыхивали... А уже и пригород пошел.