Я кивнул, скрывая свое истинное мнение. В этом я основательно наловчился.

— Чудесно, — сказала она. — Значит, все забыто. Кстати, мне действительно кажется, что Малыш Шарлемань замечательно поет. Я не из сочувствия его защищала. Даже… можно мне с ним познакомиться? — Она мгновение помедлила, потом, будто это было крайне важно, добавила: — Насколько я понимаю, он из Мехико.

И снова я бесстрастно кивнул, не подтверждая и не отрицая. Я попал в ловушку ее глаз.

Один друг как-то привез мне с Гавай хризолит. Родившийся в сердце вулкана камень походил на Прозрачный нефрит — такой же твердый и непроницаемый, но обладал удивительной, затягивающей глубиной.

Глаза Кристины были как два осколка хризолита.

Я задумался над ее просьбой. В тот момент я не испытывал к ней ни приязни, ни неприязни. Но чувствовал себя в долгу перед ней — она ведь сама разрядила обстановку за столом. И, разумеется, если я ее не представлю, она и без меня может подойти к Чарли.

Впрочем, к чему пытаться разгадать свои мотивы задним числом?

— Ладно, — кивнул я. — Пойдем.

За сценой я постучался в маленькую гримерную Чарли. Ответа не последовало, и мы вошли.

Чарли мы застали за книгой. Он увлеченно читал томик в бумажном переплете, который я ему дал. Это были «Алые пески» Балларда девяносто пятого года издания с обложкой Ральфа Стидмена.

— Чарли, — окликнул я, и он поднял глаза.

Небо встретилось с морем.

Что-то взорвалось в пространстве между ними.

— Кристина ван Стааден, — сказал я.

Но ни та, ни другой меня не услышали.

На следующее утро я сидел в пустом зале клуба, еще пульсировавшем призраками вчерашнего вечера, и сводил счета. На экран субмикро упала тень.

Наискосок от меня стоял Леон Дитеридж, глава службы безопасности Гесперид, появившийся, как всегда, беззвучно.