Как и многие богатые беспутники без цели, они в конечном итоге оказались на Гесперидах.

Пока спадала волна аплодисментов, я настороженно наблюдал за Ван Стааденом. Если он не заткнется со своими расистскими пакостями, придется натравить на него людей Дитериджа. У меня было полно покровителей ГОЧ, которые были богаче его и которых мне не хотелось обижать.

Но вмешалась его дочь.

— Перестань, папа, — твердо сказала она. — На мой взгляд, он очень хорошо поет.

Опустившаяся ему на локоть рука словно бы высосала из него весь запал. В его морщинистом лице боролись ненависть и любовь к дочери. Наконец он поднял к губам бокал и сделал большой глоток — усталый и побежденный пережиток.

Я изучал это странное трио. Ван Стааден — худой, как цапля, с ежиком седых волос и острым носом. Бловельт — гора мускулов лет тридцати, с манерами денди, плохо сочетавшимися с грузной тушей. Кристина… Ну, Кристина, решил я тогда, на первый взгляд, рядом с этими двумя уместна не больше, чем монашка на галерке или Цирцея среди свиней.

Это была гибкая стройная женщина с маленькой грудью и пушистыми волосами цвета платиновых нитей: завитая челка и тончайшие кудри, мягко струящиеся по плечам и длинной шее. Носик крохотный, губы вечно спрятаны за помадой. Сегодня она была одета в лиловые шелковые брюки, такой же топ и белые сандалии. Как у половины женщин в клубе, в ямочке между ключицами у нее сидела маленькая жизнегемма, вспыхивавшая в такт биению ее сердца.

Вся потенциально гадкая сцена закончилась в несколько секунд, гораздо быстрее, чем у меня ушло, чтобы ее описать. Чарли исчез со сцены, и клуб снова загудел пустой болтовней.

Через десять минут, улыбаясь очередным завсегдатаям, я почувствовал, как кто-то тронул меня за локоть. Повернувшись, я увидел Кристину ван Стааден.

— Знаю, вы услышали бестактное замечание отца, мистер Холлоуэй, — сказала она. — Мне бы хотелось извиниться за него. Надеюсь, вы примете в расчет его состояние.