Я думал, что, вытаскивая из убожества и нищеты, оказываю ему громадную услугу. Откуда мне было знать, что я фактически обрекаю его на смерть.

Жизнь в «первом мире» оказалась ему не по плечу. Слишком сбивала с толку, слишком много возможностей выбора, слишком много вариантов. Он связался с прожигателями жизни, шел на риск, стал неразборчивым — подцепил СПИД.

Он умер за полгода до того, как объявили о создании лекарства, исцелившего меня от инфекции, которую он мне передал.

От инфекции тела, но не сердца.

С его смертью мир сделался бледным и тусклым, гулкой сценой, заставленной издевающимися манекенами и полыми декорациями.

Когда я наткнулся на эстетицин, ко мне, заполняя собой пустоту, вернулось восприятие новой красоты. Красоты неестественной, ясной, кристальной, бесконечно искусительной и в конечном итоге не дающей удовлетворения, обещающей, что со временем познаешь смысл за словами, которые так и не материализуются.

Но когда эстетицин оставил меня (честное слово, у меня было такое впечатление, что это не я бросил наркотик, а он меня, будто я оказался для него недостаточно хорош), каким стал мир?

На удивление двумерным и плоским. Черно-белое место, лишенное любых эмоциональных резонансов.

Наверное, своего рода прогресс по сравнению с фазой два.

Спасибо эстетицину.

«Э», лотос, бёрдсли, называйте его как хотите, он все равно был и остается главным наркотиком конца двадцатого века.

В мире всевозрастающего безобразия и уродства кому временами не хочется, чтобы все показалось вдруг красивым?

В начале десятилетия завершились эксперименты в области восприятия прекрасного. (Помните плакаты имиджмейкеров? Опутанные проводами люди на балете, в музее, на краю Большого Каньона; их мельчайшие реакции вытаскивают из нервной системы и записывают.) Устанавливались отвечающие за это восприятие точные пропорции и сочетания нейротрансмиттеров, наносились на схемы центры стимуляции мозга. Затем последовал синтез вещества. В результате у нас появился эстетицин.