— Ну, поесть чего-нибудь хочешь? — спросил я, не зная, что сказать.

Он улыбнулся. На сто ватт.

— Да, но это не так важно. На самом деле мне нужна работа. — Он кивнул в сторону сцены.

Я задумался. На прошлой неделе никто живьем у меня не выступал, я обходился композициями из автосинтезаторов и концертами со спутника. Естественно, завсегдатаи начинали понемногу скучать, предпочитая романтику живой музыки в качестве фона для своих тайных свиданий и ссор.

— Где ты играл раньше?

— Только в Мехико. Где вырос.

Я тут же занервничал: я не мог себе позволить нанять нелегала и потерять лицензию, если его поймают.

Мальчишка (и где он так наловчился отгадывать мысли?) сунул руку в карман драных шортов и протянул мне шероховатую от песка карточку с удостоверением личности. На голограмме был он сам. Я ее согнул, чтобы посмотреть статус: карточка стала ярко-зеленой, удостоверяя, что он гражданин. Звали его Чарли Мень.

— Мой отец был американцем, — с бесхитростной улыбкой пояснил он. — Мама из Мехико-Сити. Нам пришлось долго жить на юге, пока папа не умер. Потом я поехал на север.

Я вернул ему карточку. Не знаю, в какой момент нашего короткого разговора я решил дать ему шанс. Нет, разумеется, у меня были и скрытые мотивы: перед моим мысленным взором уже стояли богатые и одинокие вдовы, которых он сюда привлечет.

— Работа твоя, — сказал я, и мы снова обменялись рукопожатием. — Как тебя называть для публики?

Сверкнули белые-белые зубы.

— Малыш Шарлемань.

Я улыбнулся — впервые за долгое время.

— Мило. — Воспоминания всколыхнулись, забурлили, и одно всплыло на поверхность. — Слушай, а ведь, кажется, когда-то была одна песня…

— Стили Дэн, — сказал он. — Семидесятые. Мой отец все время ее крутил.

Он уже больше не улыбался, и я тоже.

Мы оба знали, что это очень грустная песня.