– Сразу, – ответил тот. – И я хотел бы записать, что именно я хочу увидеть.

– Это ваше право, господин Такахиро, хотя, уверен, вы знаете, что сейчас это вовсе не обязательно…

– Знаю. Дайте мне ручку и карточку.

– Простите, господин Такахиро, но карточек у нас уже давно нет…

– Дайте простой листок! – раздраженно бросил бывший представитель ООН.

Служащий поспешно протянул ему белоснежный лист бумаги и капиллярную авторучку.

Господин Такахиро, не задумываясь, написал заветное: «Хочу знать, что вы, сволочи, с этого имеете» и подал листочек оператору.

– Боюсь, господин Такахиро, задача поставлена неточно. Вы не должны обращаться к кому-то…

– Знаю, – сказал старик. – Я хочу увидеть, какую все-таки получили или получат в конце концов выгоду центавряне от того, что подсунули нам.

– И в таком виде, боюсь, ваш вопрос останется без ответа.

– Посмотрим, – сказал тот и вошел в дрим-камеру.

Он уснул сразу, лишь коснувшись головой кожаной подушечки с баблом. Он проспал десять часов. Он увидел все. Во сне он смеялся и плакал одновременно. Но когда проснулся, он ничего не помнил.

– Сволочи, – сказал он, выйдя из камеры. – Проклятые обманщики.

С этими словами господин Такахиро вынул из футляра древний фамильный кинжал и, поклонившись окружавшей его свите, сделал харакири.

Отгремели пламенные речи, дежурные соболезнования и осторожные поздравления, и слегка нетрезвый новый шеф Департамента Сна Эдвард Шульц закрылся в кабинете со своим помощником Марком Дромбергом – единственным в мире человеком, с которым он мог позволить себе почти полную искренность.

– И все-таки, Марк, – сказал он, развалившись в вожделенном кресле и закурив, – как ты думаешь, какого черта старик психанул?

– А ты не догадываешься? – поигрывая авторучкой, откликнулся тот.

– Прекрати свои еврейские штучки, – поморщился Шульц. – Я-то догадываюсь. Но меня интересует, что по этому поводу думаешь ты.