- Останемся, Челеб! - сказал Мамэн. - Чего бить бабки лошадям, до осени еще далеко.

- Не нам полевой закон менять. - Челеб смотрел на небо.

Звездное небо было, чистое. Белой лентой среди россыпи звезд вилась Большая дорога, чуть в стороне пятью звездочками обозначились Шатры, изогнулся в броске Дикий жеребец, повисла, выгнув гибкий хребет, Черная Мэумытка, на севере рядом с горизонтом распустила волосы Беглянка, чуть в стороне от нее вился неровно Звездный кнут, все небеса были в тайных знаках, зовущих в дорогу. Даже щербатая луна, что желтой лепешкой покачивалась на закопченной небесной сковороде под властным Хозяином, и та словно бы покачивалась утвердительно: «Пора… пора… пора…» - в такт крикам деревенского козодоя, что летал сейчас над крышами местных домов и ждал с нетерпением, когда хозяева коров улягутся спать.

- Все он, - с неожиданной злобой сказал Мамэн и посмотрел на кибитку, где как раз заворочалось что-то грузное и неповоротливое. - Зачем он нам? У табора своя дорога, пусть и он ищет свою.

- Не нам менять полевой закон, - сказал Челеб. - Иди спать, Ма-мэн. Не хочешь спать, гитару возьми, зажги молодых, уж очень уныло они сидят у костра.

- От самой Дании идем, - сказал Мамэн, не реагируя на слова барона. - Цыган себе принадлежать должен. Почему я вынужден тащиться в незнакомые дали только для того, чтобы Гость увидел мир?

От него пахло молодым потом, злостью и тоской.

- Глаза и уши, - напомнил Челеб. - Колеса и дом. Не нам менять закон. Не нам нарушать однажды данную клятву. Уйди, Мамэн, подумай. Отцы ведь не были дураками.

Он повернулся и пошел прочь, к костру, где Знатка рассказывала детворе страшную сказку.

- В этом таборе боялись кошек, - негромко и загадочно говорила она. - Так страшились, что даже слово «кошка» боялись произнести. Вместо этого так и говорили - «мэумытко»! А все потому, что среди цыган живет сказка о трех кошках.