Банка была от белого американского солидола, такого жирного и сладкого, что вместо масла его намазывали на хлеб прошлой зимой. Теперь осталась лишь пустая банка, которую использовали для хозяйственных нужд. Челеб взял у старухи желтую жестяную посудину, залез на сиденье брички, сунул под покров полога молоко и терпеливо дождался, пока не полегчает. Гость сыто вздохнул, издал легкий ухающий звук, и Челеб забрал у него опустевшую банку. Отдал банку повеселевшей На-нэ, посидел немного, ожидая, не выскажет ли Гость каких-нибудь желаний, и как обычно не дождался. Махнул рукой, чтобы залили в поставленную на попа бочку воды из пруда, пошел дальше, зная, что подростки дело сделают, а в кибитку заглядывать не станут, чтобы не ослепнуть.

Подошел Мамэн, поскрипывая сапогами. Звук был неприятным, словно Мамэн на протезах ходил.

- Смазал бы сапоги, - посоветовал Челеб.

- Богатая деревня, - пропуская его слова мимо ушей, сказал Мамэн. - Дома черепицей крыты, в хлевах поросята визжат. Словно войны не было.

- Как же, богатая, - не сдержался Челеб. - Разве сам не видишь, кроме милиционера, и не приходил никто. Мужиков-то здесь почти не осталось. Да и детворы нет совсем, иначе давно бы камнями кидались. Не скоро они оправятся. Много людей здесь смерть забрала. А что до черепицы, так то прошлое богатство. Видишь, черепица темная, на многих крышах даже потрескалась, а менять ее некому. Свежие хаты чаканом крыты.

- Так сделаем скамейку? - вновь спросил Мамэн.

- Нет, - сказал Челеб. - Отсюда на юг пойдем. Не будем здесь делать скамейку, не будем никого обижать.

- Задержимся, заработаем - не умом, так руками, - предложил Мамэн. - Ададэвэс, ададэвэс, амэбархала.

- Атаси, атаси амэчоррорэ

Что он мог еще сказать, самому хотелось остаться, размять руки в работе, потискать уставших от военного лихолетья и послевоенного одиночества русских женщин, но что-то уже поднимало, звало в дорогу.