его никто не именовал - звали попросту Лехом. А уж рисковый он был в игре - хуже Семена. Обьявить мизер при двух пробоях ему - обычное дело. А проигрывался так, что остальным, трудно было не быть в плюсе. Зато уж если шел ему фарт - держись! Всех раздевал. Но чаще бывало наоборот.

Леха обычные эти проигрыши не огорчали: играли по маленькой, денег у него было - в избытке. Плотник, охотник, всякому делу - мастер. Да и на что их тратить в поселке?

У Леха была дочка. Настасья. Девушка лет двадцати, справная, высокая - в отца. Незамужем, что меня удивило. Семен как-то болтнул, что слава у нее в поселке - дурная. Но не за распутство. Бог знает, за что. Не мне спрашивать. Когда садились мы играть, она обычно рукодельничала. На нас, если и взглянет, то украдкой.

Питуху нашему, интеллегенту, Саёнычу, Настя явно по нраву была: то и дело глаз на нее скашивал да слюну глотал. Но скромничал. Разве что улыбнется или, кашлянув, пошутит деликатно.

Должно быть, Леха опасался.

Так прожил я одиннадцать дней. Днем - гулял, читал. Вечером - играл. У Леха. Да где ж еще? Саёныч? Дома своего нет: угол у хворой бабки. Семен? Жена. Злая, как хорек. А у Гречанникова - жены нет. Умерла. Да и дом - дворец! Мебель самодельная, резная, с придумками. На стенах - шкуры: волчьи, россомашьи... А у тахты - медвежья, густющая, с мордой огромной, оскаленной. Я всегда, как глядел на нее - думал: вот бы босиком пройтись! Не дом - хоромы!

В тот вечер играли мы скучновато. Карта не шла никому. Даже Лех обьявлял без обычного азарта - о другом думал, видно. Завтра уезжал.Охотничий сезон у него начинался. Раз так, значит сядет он в свой мотоцикл с коляской, ружье поперек - и по длинной дороге, в тайгу. Привозил, говорят, много.

Игра не шла и я глядел по сторонам. Вот комод, вот шкура серая распяленная. Вот лайка Лехова. Спит. Вот... И поймал случайно взгляд девушки. Особенный взгляд, аж мураши по спине побежали. С чего это она?