Вот тут мне совсем неуютно стало, хотя вины за собой не знал.

"Должно быть,- рассуждаю, - Игорь с Семеном что-то натворили, а мне - за компанию."

Пришел к себе - Семен!

Да такой, что мне худо стало: как на десять лет мужик постарел!

На столе - водка. Пустая почти бутылка. Глянул на меня: глаза красные, несчастные, как у собаки больной. И трезвые.

- Что ж ты, - говорю, - сам с собой водяру жрешь?

А он встает, берет молча из буфета второй стакан, еще один пузырь из сумки своей вытаскивает:

- Помянем,- сипит,- души грешные Игоря и Семена! - наливает по ободок и разом стакан опрокидывает.

- Ты что,- говорю,- охренел? Ты ж живой!

А потом смекнул, взял его за шкирку:

- Эй! Что с Саёнычем?

- Мертвый! - бормочет. - И я мертвый! Кончено. Кранты. Пей!

Думаю, спятил.

- Не буду я пить! - рычу. - Что ты такое мелешь?

- Правду!

Посмотрел злобно и тоскливо, взял стакан и выпил, как

воду пьют: в три глотка.

- Нету Саёныча! - и всхлипнул.

- Как - нету?

- Не... не знаю... - и, рассверепев вдруг: - Медведь задрал! В доме! И его и бабку! Понял?!

И заревел.

Дико так: мужик - плачет! Самому разнюниться впору. Так меня это поразило, что про Саёныча я сразу и не понял. А когда понял, сам не заметил, как свой стакан опростал.

Сел с Семеном рядом, обнял его, к себе развернул:

- Сам, что ли, видел?

А он мне, с яростью:

- А то как же! Хошь - и ты пойди, полюбуйся! Из района еще не приехали, не забрали! - И, поспокойнее: - Я ж его и нашел! Иди, погляди, коль интересно! Медведя видал?

- Ну! - говорю. А сам: как будто издали. Как будто - в стороне. Не я, а кто-то другой сидит на лавке, выспрашивает...

- Ну?

- Вот те и "ну"! Пришел я к нему, верней, ко двору бабкиному, вижу: забор за домом - в щепы, а в огороде - следы медвежьи. Огромные! От самого крыльца.