Лицо Настенькино окаменело. Что ж я сказал такое?

Вспомнил! О Господи! Ляпнул, дурак пьяный!

- Выпьем! - говорю. И быстренько, глаза спрятав, водку расплескал.

Скушали, не чокаясь.

Лицо Настенькино порозовело еще, хоть и прежде румянец у нее был отличный. Даже глаза как-то пошире стали. Нет, она симпатичная! Так-то я скуластеньких не люблю: есть в них что-то плебейское. Это не я, это приятель мой говорит. Я и сам не из бояр-дворян. Оба деда - как есть, мужики. Да только посмотрел я на Настеньку иным взглядом. Увидел и шею голую, стройную, и грудь большую, и плечи широкие, но не жиром заплывшие, как бывает, а развернутые красиво, надменно даже.

" Какие ж ноги у нее?" - подумал. Никак не вспомнить. Длинные, наверно, раз высокая.

"Все,- думаю. - Надо уходить!"

Встал.

- Спасибо,- говорю,- Настенька, за хлеб-соль-угощение! Пойду я. Как-то мне нездоровится.

- Как скажете! - отвечает. И тоже встает.

Проводила она меня до дверей. А в сенях, в темноте, уж не знаю, как вышло, - я ее обнял. Обнял - полбеды. Да только она сразу прижалась ко мне телом, меня к себе прижала. Да не просто так: с дрожью, с всхлипом, со взлаем каким-то. И сильная же девица!

Сам я тоже парень крепкий. Росту немалого. И не ощути я тогда этой ее силы, почти не уступающей /а, может, и не почти/ моей собственной, повернул бы назад, в дом, зацеловал бы девушку...

Но сила эта меня насторожила. Высвободился не без труда.

- Прости, Настенька! Водка кровь баламутит! - и быстро-быстро за дверь.

- Спокойной ночи!

И, едва не бегом, в свой домик. Дверь на крючок и в постель.

А сон не идет. Днем отоспался. И мысли всякие.

Чего ж я испугался? Девушки испугался?

Порылся в себе: точно.

Ее.

Не того, что привяжется. И не того, что отец ее, неровен час, вернется. Ее самой! О, Господи!