Долго ворочался. Или - недолго? Бессонное время - длинное. Уснул.

И проснулся.

Сидит.

Сидит, родимая, на стульчике рядышком. Лампочка не горит, но на столе свеча теплится. На плечах - платочек коричневый.

- Как же ты попала сюда? - спрашиваю. Помню ведь: дверь затворял.

- Трудно, что ль, крючок откинуть?

И не улыбнется.

- Что ж мы теперь делать будем?- говорю.

- Тебе лучше знать!

А сама тапочки скидывает и на кровать ко мне забирается.

Забирается, садится у меня в ногах. Свои, в коричневых носочках шерстяных, под себя подбирает, юбку на коленки круглые белые натягивает, сидит, смотрит.

О, Господи!

Сел на постели.

Руки на плечи ей кладу:

- Настя!

Сидит. Ладошки под себя подложила. Молчит. Тихая. Покорная. Вот-вот, именно! Покорная!

Гляжу на нее, а в голове почему-то вопрос вертится. Про Саёныча. Был он с тобой? Не был?

Вот дурень! Совсем одичал! К нему девушка пришла! Сама пришла, хоть и не блядь, уж это видно!

- Настенька!

Взял в руки лицо ее, в глазки заглянул:

- Настенька! Лапушка!

Что-то свеча горит больно ярко! Задуть?

И вдруг как закричал кто-то внутри:

"Нет! НЕТ! Не задувай!!!"

Должно, лицо у меня изменилось.

Но и у Настеньки переменилось что-то. Ручки из-под себя выпростала, за плечи меня взяла, потянула к себе. Ох, крепкие пальцы у нее! Лицо ее ко мне приблизилось да вдруг - как потекло... Господи! Я отшатнуться хотел - пальцы, как клещи. И все. Обессилел. Как помертвело внутри. Враз части свои мужские ощутил: страшно!

А на лице девичьем: на тени тень. Черточки знакомые вытягиваются, рот приоткрытый как бы вперед и в стороны расходится и... Морда медвежья! Как изнутри проступает.

Я уж и не трепыхаюсь. Какое там! Обмяк. Господи! Сожрет! Счас обернется и - рвать!

И тут я со всей ясностью понял: она! Она Саёныча...