Беседа длится добрую четверть часа, после чего Толстяк откланивается. - Вот ваше какао!- сообщает любезный Морпьон и сует мне в руки чашку с дымящейся жидкостью. Я без предосторожностей отпиваю. - Вы уверены, что это какао, учитель?- бормочу я. Морпьон делает глоток и спокойно качает головой. - Нет, я ошибся. Это льняная мука, но какая разница? Главное утолить голод, мой юный друг, а гурманство - это форма обуржуазивания. - Может быть,- соглашаюсь я.- А вам никогда не приходила мысль делать лечебные отвары, например, из бананов? И после этой малопочтительной реплики я бегу присоединиться к Толстяку. Берю сидит в машине, более задумчивый, чем статуя Будды. Его фиолетовый нос похож на клубнику, получившую на сельскохозяйственной выставке первую премию, да так и забытую там. - У тебя недовольный вид, Берю,- прямо говорю я. - А я недоволен,- так же прямо отвечает он. - Почему? - Потому! Прямота, точность и лаконизм ответа ясны всем. Меня так он просто ослепляет. - Ты великолепно владеешь языком, Берю,- восхищаюсь я,- всеми его тонкостями и нюансами. Ты владеешь им столь же виртуозно, как безрукий теннисной ракеткой... Как бы я хотел создать оду в честь твоего слога. Почему у меня нет одной десятой твоих талантов, чтобы воспеть оставшиеся у тебя девять! Это немного опьяняет Берю. Его лоб, и так узкий, как лента пишущей машинки, сужается еще больше. Налитые кровью глаза кровенеют сильнее. - Если ты считаешь, что сейчас время пороть чушь, я не возражаю,- брюзжит Жирдяй.- В этом деле мне нет равных. Я сдаюсь без сопротивления: - Ну, Толстяк, как твой дипломатический визит? -А никак! Эти макаки обвели меня вокруг пальца. Сильны они брехать! Ой сильны! - Объясни... - Сначала они мне сказали, что никогда не вызывали стекольщика. Каково, а? - Да уж, сильны. - Во, и я о том же. Во-вторых, они мне объяснили, что Пино встал на кухонный стул, чтобы подготовить раму. Потом он спустился вырезать стекло, а когда полез его вставлять, ошибся и встал на другой стул, оказавшийся поблизости: Это объяснение снимает наши возражения.