— Интересно, что делает Ван? — пробормотал он.

Северцев пошевелился, но ничего не сказал. Беньковский поднял голову.

— Ван? Возится с бакеном, я полагаю. Или готовит звездолет к спуску.

— Может быть, сходить, помочь ему?

— Вряд ли, Миша, вы будете полезны.

Профессор внимательно посмотрел на Михаила Петровича, затем на Северцева.

— Не вешайте носы, друзья, — сказал он. — Помните, у Пушкина? «Умирать так умирать, дело служивое». Конечно, вы еще молоды… А я другой смерти и не желал бы. Мой дед был военным моряком и подорвал на себе фашистский танк под Сталинградом… Мать и отец погибли во время второй экспедиции Кожина. И я тоже умру на посту. И желаю такой смерти своим сыновьям. Настоящему человеку не пристало подыхать от старческой немощи в своей берлоге.

Михаил Петрович насильственно улыбнулся.

— С этим, конечно, можно спорить, Андрей Андреевич…

— Можно, — согласился профессор. — У каждого свой взгляд на такие вещи. Ит депендз, как говорил коллега Старк. Но если вы думаете иначе, то какого черта, простите, вас понесло за миллиард без малого километров от вашей постельки?

— И это правильно.

— Нет, — возразил вдруг Северцев. — По-моему, это неправильно. Человек рожден для счастья, а не для безвестной гибели.

— Человек рожден для труда. — Беньковский усмехнулся. — Ну, не будем препираться. К тому же у каждого свое понятие и о счастье. Я жалею только о том, что мало успел сделать в своей науке. А я люблю свою науку. Это наука о водородных призраках, о планетах-гигантах, о самых странных и непонятных объектах в Солнечной системе. Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун… Исполинские массы водорода и гелия, слегка подкрашенные метаном и аммиаком. Как они устроены? Почему они вращаются с такой бешеной скоростью? Какая энергия питает эти недозвезды, планеты-выродки? Вот мы наблюдаем на их поверхности титанические изменения: стремительно несутся полосы облаков, крутятся громадные воронки, со страшной силой вырываются потоки разреженных газов.