Ну, блин, заклинило меня, иначе не скажешь, — сижу и повтор тыкаю. Сережа приперся, позвонить ему надо, чуть не разосрались... Потом думаю: какого черта я муму пасу? И вообще, на кой хрен она мне сдалась — ни сиськи, ни письки и башка, как табурет? Что я, не найду с кем без нее языком почесать? Бон, пойду в клуб, к пацанам, катись оно к чертовой бабушке...

Это я так мысленно гордо заявил, типа, майку на груди порвал, а сам сижу и продолжаю названивать. Ну, не могу я оторваться, прямо бешеный становлюсь, когда меня за нос водить начинают. Неужели так сложно снять трубку? Или скрываются от кого?

Вечером натянул свитер и попрыгал этажом выше, сам не знаю зачем. Бот, думаю, постучу, позвоню вежливо, а если не откроют, громко так пошлю ее подальше. На пролет поднялся, вот она дверь, вот он звонок.

Стою и вдруг потеть начинаю. Такое со мной редко, я вообще почти не потею. Уловить пытаюсь, что там в тридцать восьмой происходит, а ничего не получается. Словно оглох, а от напряга пот выступил. Ну всех в округе слышу: и как эта дебилка на пятом гаммы разучивает, и как у Ленчика ребенок орет, у него уши больные, и как в угловой алкаши матерятся. Всех слышу, а у Макиной — полная тишина.

То есть я хочу сказать, что полной тишины никогда не бывает. Это все туфта, когда пишут, что стояла тишина, как в могиле, или все в таком роде. В могиле, наверное, тихо, но пока там не побывал, не фиг сравнивать. А больше нигде не бывает так тихо, чтобы совсем звуки пропали. Люди дышат, листики шуршат, вода в люках урчит, стекла в форточках от ветра трясутся...

Я стоял на одной ноге перед ярыгинской дверью, обшитой вагонкой, и не слышал ничего...