Вечером мы попоили раненого молоком с медом, но всю ночь он прометался в бреду. Скидывал с себя тулуп, и я вставал с лавки и укрывал его снова. Лоб его был горячим, сам весь мокрый от пота. Одно радовало — повязки сухие, не сочилась кровь, не было гноя.

Утром я вновь перевязал раны, покормил с ложечки. Губы у него потрескались, глаза лихорадочно блестели. Поев, он снова уснул.

— Сон для больного или увечного — первое дело! — глубокомысленно изрек хозяин.

Постепенно, день за днем, лихорадка и слабость отступали. В один из дней Иван с моей помощью спустился с печи, сел на лавку. Был он бледен, но я уже чувствовал, что перелом в болезни произошел и раненый пошел на поправку.

Дождавшись, когда хозяева по делам вышли во двор, я спросил:

— Расскажи — кто ты и что случилось?

— Купец я, из Нижнего Новгорода. Фамилия моя — Крякутный. Я невольно засмеялся. Купец обиделся:

— Что смешного? Род мой уважаемый в Нижнем; отец мой купцом был, я у него дело перенял — сроду над нами не смеялись.

— Не обращай внимания, Иван, это я о своем. Надо же, не объяснишь ему, что Крякутный — первый россиянин, сделавший монгольфьер, то есть воздушный шар, наполненный теплым воздухом. И тут я чуть не поперхнулся — а может, это он и есть? Или будет им в будущем?

— Извини, Ваня, продолжай.

— Расторговался удачно мехами в Москве, хотел до распутицы домой попасть, только с одним охранником и выехал, верхами — чтобы успеть, значит. — Иван замолчал, отдышался, продолжил: — А тут как назло около леса разбойники напали, четыре человека. Охранник мой силен — дружинник бывший, да у татей самострел был, фрягами прозываемый арбалетом. Его и застрелили, а я с лошади спрыгнул — и в лес. Да и меня ранили. Сколько сил было — отбивался, а как ножом полоснули — так и упал. Очнулся — ни денег, ни лошадей. Волков видел, думаю — ночь не пережил бы, задрали бы серые. Повезло мне, что ты меня нашел, уже не чаял своих увидеть. Денег, конечно, жалко, да деньги еще заработать можно. Так что помнить о тебе до скончания дней буду, и домашние мои за тебя молиться в церкви станут. Спасибо тебе, мил человек, что в лесу не бросил. Думал — пригрезилось мне, как тебя увидел. А как ушел ты, думаю — все, кому нужны чужие беды… Ан нет, не перевелись еще люди на Руси. Как звать-то тебя?