Уж им-то в самцов целить резона нет. Другое дело - наш брат. Уж здесь-то, верно, с досады, кто-нибудь да срывается. Садит вниз без разбору всеми видами наконечников. И начинает гамон лапать гамона, а гамониха слюни распускать за такими же, как она. Только у них это и раньше встречалось. Я в архивах как-то копался. И мужеложство, и лесбийские игры - все процветало. А в общем... - Виктор вздохнул. - Все это, Петр, только частности. Главное... Главное, видишь ли, кроется в том, что мы тоже перестали их любить. Раньше любили, а теперь нет. Мы на них, как на врагов охотимся, и они нас таким же макаром встречают.

- А ведь верно, - Петр удивленно нахмурился. - Как на врагов.

- Конечно, верно! Ты вот сегодня схлопотал от них тройку оплеух и что? Какая в тебе небесная радость после этого осталась?

- Ну, может быть, самую чуточку...

- Брось! Никаких чуточек!.. Никогда не интересовался, какие там внизу пословицы появились за последнее время?

- Ты о фольклоре гамонов?

- Ну да!

- Как-то, знаешь ли, не приходилось.

- А зря... Попадается в иных преинтереснейший смысл! Виктор фыркнул. - Насильно мил не будешь... Любовь зла полюбишь и козла... Чуешь, в чей огород камень?

- Ты думаешь...

- Да не думаю я ничего! Куда мне! Пусть архангелы думают, на то у них и головы. Только вот конфетка, Петь, получается крайне неаппетитная. Мы гамонов заставляем любить, они с нашим насилием борются, как могут.

- Разве это можно называть насилием?

- А почему нет? Свобода - лакомая категория. Ее всем хочется.

- Но любить - это и значит по-настоящему быть свободным. Ненависть неволит.

- Ишь ты, хитрец! Это с какого угла посмотреть. Ненависть неволит, верно, зато она не требует терпения. С любовью все наоборот.

- И что же тогда остается?

- Что остается? - Виктор облапил пятерней плечо друга, притянув к себе, дохнул медовухой в самое лицо: - Я, конечно, не архангел, голова у меня втрое меньше, и стратегий я не предлагаю, но чудится мне, что пряники кончились. Время, Петь, доставать из-за голенища кнут.