— Тебе нужно что-нибудь? — спросил Овечкин. — Видишь, я занят пока. Завтра к утру заходи. А лучше — к обеду.

— Я не к тебе, — холодно ответил Пряжкин, проходя вперед.

Наступило долгое тягостное молчание. Наташа не шевелилась и вроде даже дышать перестала. Погремушка медленно наливался дурной кровью.

— Я в твои дела лезу? — спросил он голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Я тебе работать мешаю?

— А ты разве работаешь? — делано удивился Пряжкин.

— Работаю!

— Ну и чем же конкретно ты сейчас занят?

— Готовлю текст выступления перед оленеводами Туркестана.

— Покажи.

— А ты кто такой, чтобы я его тебе показывал? Или ты начальник мне? Катись отсюда!

— Только после тебя.

— Ах так! — Погремушка вскочил.

— Знаете что! — подала, наконец, голос Наташа. — Уходите оба отсюда! Немедленно! Ну что вы за люди! Прямо петухи какие-то. Все настроение мне испортили.

Плечом к плечу Пряжкин и Погремушка дошли до сеней, а на крыльце как по команде остановились.

— Я это тебе, гад, никогда не забуду, — от всей души пообещал министр пропаганды.

— Не прыгай, а то по стенке размажу, — предупредил Пряжкин.

— Да я таких вояк, как ты…

Что делал Погремушка с такими вояками, как Пряжкин, осталось тайной, потому что спустя секунду он лежал головой в сугробе. Министр обороны несколько раз обошел вокруг поверженного коллеги, но бить больше не стал — очень уж непрезентабельно выглядел тощий зад Погремушки, а в особенности его голая спина, на которой задралось с полдюжины нижних рубашек разной степени свежести.

— Вставай, — сказал Пряжкин, вполне миролюбиво. — Не трону.

Погремушка с усилием выдернул из снега голову и глубоко, со всхрапом вздохнул, словно ныряльщик, вернувшийся с большой глубины.