— Спокойной ночи, муженек, — сонно усмехнулась Велена.

— Отвянь! — огрызнулся Иван.

***

Темное сонное забытье, хмельное, туманное-дурманное. И чье-то легкое дыхание рядом и чьи-то нежные тонкие пальчики убирают волосы с лица, стягивают ткань — такое грубое, неуместное препятствие для них. Глаза синие-синие, не бывает таких в жизни. Васильки — нет васильки теплые, земные. А это волшебство с холодными искорками, как в глубине драгоценного камня. Но губы теплые, а кожа под ними становится горячей. Лицо слишком красивое, чтобы быть правдой. Мрамор. Нет — хрусталь в серебряной дымке. Серебро, накрывает сказочным водопадом, окуная в экзотический аромат. Руки скользят туда, куда нельзя, разливая запретную нежность. Тело тонкое гибкое, совершенство, пойманное в полуреальные границы плоти, принадлежащей фее. Фее любви. Оно танцует и увлекает в дали, где еще не бывал, только стыдливо заглядывал. Нет не дали — вершины. Небеса, к которым взлетаешь на мучительно-сладких крыльях, а потом срываешься вниз под мелодичный хрустальный колокольчик — ее вздох или смех…

Иван открыл глаза и снова закрыл их, пытаясь удержать обрывки какого-то чудесного сна. Но они быстро растаяли. Он сел — кикиморы в постели, к счастью, не было. На сундуке рядом с кроватью стоял кувшин с квасом — какая-то сердобольная душа позаботилась. Иван с наслаждением приложился к квасу. Голова гудела, но не сильно. В дверь постучали.

— Кто там? — спросил царевич.

— Это я, — раздался из-за двери знакомый, чуть с хрипотцой голос Корвеня.

— Заходи, друг. Нашел, куда стучаться!

— Ну, все-таки терем молодых, — отозвался тот.

— Да какие там… — Иван с досадой махнул рукой, — Ты-то, небось, всю ночь за какой-нибудь красоткой ухлестывал?!

— Ох, не суди, коль не знаешь, — загадочно усмехнулся Корвень.

— Неужель, зазноба какая у тебя появилась, а? Ну-ка выкладывай! Хоть ты меня порадуй, что у тебя все как у людей.