Нет, тогда я еще не мечтал о мести. Мне хватило одного раза, чтобы вернуть утраченную радость жизни. Мне тогда казалось, что я поступил правильно.

Справедливо - во! Во имя высшей, блин, справедливости. Должна же быть правда в жизни, нет?

Не должна. На следующий день Сизый явился в цех с кожаной папкой под мышкой и акульей ухмылкой на узкой роже и сразу ко мне пошел. Идет, руки пожимает (ладонь, небось, все еще солидолом воняет, он штука пахучая, почти как сам Сизый). Руку мне обхватил:

- С добрым утром, - грит, - Алексей! С началом трудового дня!

И как бы случайно роняет из-под мышки свою папочку. Она мне на ноги хлоп...

О! Со стороны, небось, все безобидно казалось. Ну че там в папке может быть?

Бумаги, еще какая канцелярская хрень...

Там была тяжелая болванка из закаленной стали. Из таких мы делаем рессоры. Я услышал, как мои пальцы хрустнули под нагрузкой. Сизый все еще улыбался, но поспешно освободил руку. Моя улыбка застыла. Окаменела... да я сам себе показался гипсовой статуей. Это была жуткая боль. Сизый поспешно поднял свою папку и участливо спросил:

- Как, не больно?

- Нет, - говорю, а сам продолжаю улыбаться (у меня аж скулы свело потом от этой улыбочки), - не больно, товарищ начальник цеха. Совсем не больно.

- Ты меня извини, - сказал Сизый, - руки у меня как грабли, все из них валится.

А мне представляются руки Сизого, которые я плющу тяжелой кувалдой, ломаю сантиметр за сантиметром, пока они и вправду не становятся как садовый инструмент. Улыбаюсь, а сам чувствую - к роже кровь приливает, аж жарко становится!

Нога болела дико весь день - под вечер сходил в медпункт, мне там сказали - повезло, что вывих, а не перелом. Все могло хуже окончиться. Больничный хотели дать, да я отказался. Не терпелось мне к начальничку моему под крыло вернуться.