Шантийка сглотнула, ее пальцы побелели от напряжения:

— Называй это, чем хочешь. Мы, шантийцы, всегда были изгоями. Я никак не смогу спастись, хотя и не виновна, — Стоуш молчал. Он слышал подобное неоднократно, — Жалею же, не о том, что завтра умру. О том, что потеряла ребенка. Много лет назад.

— Девять?

Глаза женщины потемнели:

— Откуда ты?..

— По родимому пятну. У него оно тоже есть, на шее. Я нашел твоего ребенка на земле. Умирающим.

Женщина пошатнулась, казалось, ей тяжело дышать. Известие оказалось неожиданным, и безнадежность проступила во всех ее чертах. Она больше не притворялась сильной.

— Не знаю, как я потеряла его. Мы убегали. Я была еще очень слаба. Все казалось мутным, словно в тумане. Ажви сказал, что нужно оставить ребенка. Бросить на дороге, так как он выдаст нас плачем. Помню, что просила не делать этого. После, сознание оставило меня. Когда очнулась, ребенка с нами не оказалось. Они сказали, я уронила его, и он умер.

Шантийка закрыла руками лицо:

— Где ты похоронил его?

— Мальчик жив, — сухо, с удивлением ловя в себе мимолетную злую радость, ответил жевлар, делая шаг к клетке, — Более того, я воспитал его как сына. И привел с собой.

Она вздрогнула, а затем с какой-то слепой надеждой попросила, заглядывая в глаза:

— Позволь увидеть.

— Зачем?

— Как ты не понимаешь, я же мать.

Стоуш устало покачал головой:

— Нет. Мальчику ни к чему знать.

— Прошу, — слезы крупным градом покатились из глаз женщины, — ведь так я могу получить прощение. Или хотя бы посмотреть каким он стал. Прошу, это так важно для меня…

— Нет.

Келан зажмурился. По бледному личику бисеринками катился пот. Он сам настоял, сказал, что хочет увидеть казнь. Солнечные блики играли на широком лезвии меча. Один взмах — и златокудрая голова полетела в корзину. Народ взвыл. Лица тех, кто стоял в первых рядах, забрызгала кровь.