«Ники, разве тебе не нужно домой, чтобы закончить главку? Ники, ты уверен, что это порядочная девушка? Ники, как ты смеешь так думать о Норме?» Мне казалось, что эти вопросы задает с экрана моя мать. Потому что о Норме я действительно думал не очень хорошо. Я вспомнил, что перед моим отъездом из Голливуда муж Нормы, продюсер Ронни Лайт, опрометчиво влюбился в мать. Имелись для таких мыслей и другие причины. Например, известная английская актриса Сильвия Ла-Мани, которая тоже увивалась за ним. А поскольку карьера Нормы закончилась и ей оставалось лишь одна роль — жены Ронни, такие вещи не могли ее не беспокоить.

Я размышлял о возможном скандале: «Разбилась насмерть в своем роскошном особняке в Беверли-Хиллс», — а тем временем на экране мать передумала идти в монахини и решила продолжать прежнюю жизнь ради удовольствий.

Моника, настроенная явно про-американски, настаивала, что после кино необходимо посетить кафе в Сен-Жермен, где «бывают известные американцы и играет хороший джаз». Я все же купил газеты и, пока вокруг меня десяток молодых парней и девочек топали и орали, воображая, будто они танцуют рок-н-ролл, погрузился в чтение статей о Норме Дилэйни.

Языки я знал хорошо, ибо — благодаря перипетиям материнской карьеры — учился в самых разных учебных заведениях, начиная с французского лицея в Сайгоне и кончая Академией танца в Санта-Монике. Фактически, насколько мне известно, я мог по праву относить себя к числу самых интернациональных американцев, не только по образованию, но и по крови: мой отец чех — он был воздушным акробатом и сломал шею, упав с трапеции, — а мать родилась в Швейцарии. Ее родители были швейцарскими акробатами, а появилась она на свет в грузовике не то в Румынии, не то в Болгарии. Поэтому, в зависимости от обстоятельств, она чувствовала себя то швейцаркой, то румынкой или болгаркой.