— Д-да, ваше святейшество, сейчас я один. Но я...

— Соберись с мыслями, Сарьон! — В голосе снова послышалось раздражение. — Твои мысли в таком беспорядке, что я не в состоянии их прочесть! Говорить вслух тебе не обязательно. Думай то, что хочешь сказать, — и я тебя услышу. Теперь я дам тебе время, чтобы прочесть молитву и успокоиться, а потом будь готов внимать мне.

Голос умолк. Но Сарьон все равно ощущал присутствие чего-то постороннего у себя в голове, как назойливое жужжание комара. Он быстро собрался с мыслями и сосредоточился — однако не с помощью молитвы. Хотя он только что молил Олмина забрать его жизнь — и искренне желал, чтобы это свершилось, — сейчас Сарьон почувствовал резкий прилив жизненной силы. Одно то, что епископ Ванье способен проникнуть в его мысли, испугало Сарьона и разозлило до крайности — хотя он и понимал, что злиться не стоит.

Смиренный каталист должен был бы, наверное, гордиться тем, что великий епископ тратит драгоценное время на то, чтобы исследовать его ничего не стоящие мысли. Но в глубине души — в той темной глубине, откуда появлялись сны, возник холодный вопрос: «Сколь много он знает? Могу ли я каким-то образом скрыть от него свои мысли?»

— Ваше святейшество... — нерешительно сказал Сарьон, выходя в центр темной комнаты и озираясь, как будто он опасался, что епископ может в любой момент выйти из каменной стены. — Мне... очень трудно собраться... с мыслями. Мой пытливый разум...

— Тот самый пытливый разум, который повлек тебя на темный путь? — с недовольством в голосе спросил епископ.

— Да, ваше святейшество, — смиренно ответил Сарьон. — Я признаюсь в своей слабости. Но это мешает мне должным образом внимать вам... Я не понимаю, как и посредством чего мы можем общаться. Я...

— Твои мысли в жутком смятении! Так у нас не выйдет ничего путного. — Голос епископа Ванье, отдававшийся в сознании Сарьона, звучал злобно.