Я передавал метеосводки, ел, слушал музыку, разговаривал с Маккином, смеялся вместе с ним над его шутками, плоско шутил сам, смотрел какой-то очередной супербоевик, но все это делал кто-то другой, равнодушный и легкомысленный, а я сидел в засаде, сидел, сняв с предохранителя безотказное, сотни раз проверенное оружие, сидел, затаив дыхание, сидел, приглушив стук сердца, сидел, слушал, смотрел и ждал, когда на лесной тропинке в сером молоке тумана появится вражеский отряд, осторожно пробирающийся к нам в тыл, опасливо оглядывающийся по сторонам, пугающийся каждого куста, и настанет, наконец, пора нанести удар, стремительный и неотразимый, настанет пора уничтожить сопротивляющихся и захватить языка, потому что без языка дальше работать просто невозможно.

Наконец, этот тянущийся, как жевательная резинка вечер закончился, и мы разошлись по своим комнатам. Я переоделся в пижаму и лег в постель. В руках у меня оказалась какая-то книжка, но я не прочел ни одной строчки. Я просто не видел ее. Я был уже весь в предстоящей охоте.

Из комнаты метеоролога доносились звуки магнитофона, но что именно он слушал, было не разобрать. Мною овладело нетерпение, я выключил свет и долго лежал в темноте, проклиная все эти ночные увлечения музыкой. В конце концов, замолк и магнитофон, и наступила удивительно пронзительная тишина. Даже ветер на улице стих, а может быть, и метеостанция исчезла, и все вокруг исчезло, и остался во всей Вселенной только этот домик и в нем два человека да еще висящие на стене часы, бесшумно перемигивающиеся секундами и минутами. И когда они отсчитали полчаса, я встал, положил в один карман пижамы пистолет, а в другой авторучку с усыпляющим аэрозолем и тихо вышел из комнаты. Минуты две я стоял перед дверью моего противника, стараясь понять, спит он или нет. Из-за двери не доносилось ни звука.

"Ну что же, спи себе, спи, - подумал я. - А уж я постараюсь, чтобы ты не просыпался до самого утра".

Я осторожно нажал на ручку. Дверь легко, без скрипа отворилась, и я на цыпочках вошел внутрь.