А ты, потерянный дантист, будешь мне любезным собеседником все эту садовую ночь. Но сначала мы купим сигарет. Да, сначала сигарет..., - растерянно промямлил Изя, который никак не мог сосчитать то ужасное количество лет, на протяжении которых в любезные собеседники себе его выбирали только усталые милиционеры и грубые работники санэпидемнадзора - может, и этот тоже из них? Да вроде нет... А чем, скажи, теперь евреи живут? Тарой? Да-а-а... Не Иерусалим. В этом месте по-другому не прожить. Либо революция, либо стихи, либо тара. Выбрось, к чему она теперь, когда все так ночно? То есть, как это - выбгось? Я ее, сволочь, цельный день собигал, все углы облазил - а он выбгось.

Молодежь, твою маму... Ладно, ладно, надежда внешторга, оставь себе.

Так где здесь вино берут? Вино? У Матвеева, на Ярославском... И они пошли, и купили вина у седого вонючего Матвеева, живущего на Ярославском, портвейна три семерки - большую бутылку. И сигарет купили у него же - не так, чтобы хороших сигарет, но все-таки купили.

Встали у буфета, там, где пельмени, на втором этаже. Говорили о погоде. О жизни. Ты лишний в системе ее любви, - страсть говорить цитатами подъездных и кухонных романтиков жила в нем давно и неизлечимо, пока есть деньги - цитаты не переводятся. Рядом грязное существо с победно сияющим бланшем под левым глазом обреченно объясняло пыльной подруге неизбежность того, что Витька, увидев ее пьяной, непременно побьет. Просто удивительно было видеть ее до сих пор живой. Курили.

Стряхивали пепел в огромную суицидальную дыру на головы заледеневших прибалтов. Он рассказывал Изе о том, как одинаково на его взгляд устроены люди, Изя больше молчал, но иногда с чисто еврейской мудростью вставлял простые, но всеобъемлющие дизъюнкции в его только что разработанную теорию. Человеческое поведение - не тема для разговоров, скорее - тема для песен. Но такими кольцовыми ночами им владели обычно лишь две темы - о человеческом поведении и, как следствие - о собственной крутости и невостребованности.