Все уже прожито до тебя. И поэтому тянет иногда к раскрытому окну. Тянет туда, три секунды близости со всеми, три секунды абсолютной свободы. И потом уже никогда не платить за проезд.
Изя был не согласен - его идолом было правильное проживание. Он согласился с Изей в праве на такое проживание, но тоже не смог объяснить, как оно достигается. Вино тем временем подошло к концу - долго ли можно пить ноль семь портвейна? Не так уж... Тем более ночью на вокзале. Пошли к Матвееву и взяли еще. Водки. Много. А с водки у него что-то сдвигалось, что-то меняло его, куда-то пропадали пассажиры в метро и грязь на автобусных остановках, везде загорался зеленый и начинала звучать тихая светлая музыка.
Знаешь, дантист, если меня изберут главным, что я сделаю? Я залезу на высокую трибуну, прищурю глаз, левую руку вверх, ладонью вперед, угомоню народное море. И в полной, внимающей тишине громогласно, с тысячекратным эхом и троекратным ура прошепчу: Спасибо, милые мои. Но я не хочу вас. Я не хочу ответственностей. Поэтому я отказываюсь от своего поста в пользу беженцев и неимущих. А сам лучше пойду пивка выпью.
И уйду. Хотя мог бы начать и иначе (отрывистыми оральными фразами, обводя после каждой из них притихшую толпу безумным мутным взором): Отсель грозить мы будем шведу! Вставай, страна огромная! В Европу прорубить окно! Граждане страны желают пива! Ну вот, опять пиво...