- Выпьем, - вернувшись за стол, скорее утвердительно, чем вопросительно, заявил он и откупорил пластмассовую пробку-кепку.

Признаться по совести, Стас уже был под изрядным газом, и очередная доза могла просто его вырубить. Но отказывать Егорычу не было никакого желания. Этот человек с каждой минутой всё больше и больше симпатизировал Стасу. В силу, каких именно причин Громов затруднялся ответить. Просто какое-то необъяснимое душевное внутреннее расположение.

Семён Егорович наполнил стаканы слегка мутноватой жидкостью.

- Не боись. Чистейший самогон-первач, - успокоил он и, не чокаясь, залпом выпил свой стакан.

Стас уговорил свой. Первач был ничуть не слабее прежнего спирта и вновь собрал желудок Стаса в колючий клубок. Сделав несколько глубоких вдохов, сумел-таки разгладить стенки своего желудка. Егорыч же, к таким напиткам привыкший, даже и не поморщился ни до, ни после.

- Я вот о себе, да о себе. - Сторож задумчиво вертел в руках пустой стакан. Может, ты чего о себе расскажешь?

Вопрос прозвучал бесхитростно, без какой-либо закавыки, но всё-таки насторожил Громова. Заставил призадуматься. И вовсе не из-за того, что Стас опасался этого человека. Нет. Ему он уже полностью доверял. Семён Егорович не тот человек, который может сдать его врагам. Причина нежелания раскрываться таилась глубже - в боязни разочаровать старика. Громов был больше чем уверен в том, что Подкидышев увидел в нём своего сына - честного и добропорядочного советского офицера. А кто он, Громов? Прямая противоположность Стасу Подкидышеву. Если не так, то почему же тогда Егорыч вывернулся перед бледной копией своего сына чуть ли не наизнанку? Нет. Однозначно, бандитское лихолетье Стаса Громова не для ушей Семёна Егоровича с самого его начала и до конца. Конца...

... В ту промозглую осеннюю ночь чудом оставшийся в живых, израненный, совершенно выбившийся из сил и обескураженный круговертью чудовищных событий Стас Громов в полубессознательном состоянии доковылял до железнодорожного разъезда.