Жарко, а старший сержант в теплом кителе, и галстук тугой петлей сжимает его горло. Приказали позавчера по случаю дождей и холодов в кителе на смену заступать, а сегодня не отменили, вот и парится старший сержант, не смея пуговку расстегнуть - дисциплинированный, сознательный, примерный. Остановил он мотоцикл там, где кусты погуще, чтоб со стороны пляжа трудно заприметить его было, снял шлем, подправил влажные короткие волосы и принялся бесстрастно наблюдать за ружинскими кренделями.

– Я больше не могу,- сказала Лера, мертво вцепившись в сиденье. Ружин сделал очередной вираж, крутой, с рисковым креном.- Я умру, прямо здесь. И тебя посадят. Убийца.

– Меня оправдают,- возразил Ружин.- Я докажу, что ты нимфоманка и садомазохистка. У нас этого не любят.

– Дурак,- сказала Лера.

– Хо-хо-хо,- отозвался Ружин.- Не любишь правду…

– Я тебя ненавижу,- почти не разжимая губ, проговорила Лера.

– Раз так,- Ружин пожал плечами,- я могу выйти.- Он вдруг бросил руль, открыл свою дверцу.

Лера вцепилась в него, закричала испуганно:

– Не надо, Сереженька!

Ружин захлопнул дверцу, положил руки на руль, заметил удовлетворенно:

– Значит, все-таки я тебе нужен?

– Конечно же нет,- Лера отвернулась к окну, хмурясь.

– Нет? - переспросил Ружин.

– Нет,- подтвердила Лера.

– Тогда смерть,- сказал Ружин.- Для обоих. Я давно думал об этом. Она соединит нас навечно.- Он разогнался с ревом, мощно.-До скорого свидания!

Машина неслась на темную, мокрую скалу, с острой верхушкой. Лицо у Ружина недвижное, маска, глаза без выражения, прозрачные, солнце бьет в лобовое стекло, и стекло оттого белое, будто молоком залитое. Лера закричала истошно, обреченно. Высокий, звенящий голос сорвался на хрип. Ружин вдавил педаль тормоза. Машина, качнувшись, застыла перед самой скалой. Лера обхватила руками голову, сморщилась некрасиво, заплакала, тихо, безнадежно.