Председатель. — А Макаров и Столыпин?

Герасимов. — Они интересовались.

Иванов. — Вы изволили сказать, что вы многое забыли, что вам противно вспомнить прошлое. Что это значит?

Герасимов. — Столько я вынес неприятностей, тяжело было…

Иванов. — По службе неприятности?

Герасимов. — Когда я ушел со службы, я совершенно изменился, увидел, что, служа тому строю, я совершил преступление, я видел, что там делается, как зритель, со стороны и мне стыдно, что я там служил, а в последнее время, простите, я сам чуть ли не революционером стал.

Щеголев. — Скажите, когда было ваше последнее свидание с Азефом?

Герасимов. — Когда он бежал из суда.

Щеголев. – А после этого вы были с ним в переписке?

Герасимов. — Ему Столыпин обещал деньги. Я не помню, какую сумму пообещали, но не дали. Потом я ему послал, кажется, тысячу или две. Это была последняя посылка денег. Я ему написал, что это все деньги, больше не дадут. Это уже когда я был генералом для поручений.

Щеголев. — А потом не получали писем от него?

Герасимов. — Я с ним не виделся и не знал, где он.

Щеголев. — А из Франкфурта-на-Майне он вам ничего не писал?

Герасимов. — Ничего.

Председатель. — Когда вы были на свободе, вы штатское платье носили или военное?

Герасимов. — Когда я был начальником отделения, я в штатском ходил, когда я был генералом для поручений — форму носил, а вышедши в отставку, штатское платье надел.

Иванов. — Вы сказали, что Курлов интриговал, рассказывал гадости, указывал, между прочим, что вы и еще кто-то устраивали революцию и что это было вам неприятно.

Герасимов. — Все это говорилось, об этом писалось, он мне лично этого не говорил. Это я из газет узнал, а потом, впоследствии, узнал, кто инспирирует.