Из старших детей Кленце начал сколачивать боевые бригады. Банды психически травмированных подростков держали в страхе целые районы столицы. Кленце прикрывался идеей военного обучения, воспитания смены, необходимого в такое трудное время, но выглядело это с каждой неделей всё менее убедительно. То ли Кленце не понял, что за ним наблюдают внимательнейшим образом? Стало быть, он либо враг, либо дурак, а такие дураки хуже врагов, поэтому разницы никакой. Вчера Шукалевич сказал, что пора бы его уже… А преемник Кленце раньше работал инспектором в Управлении юстиции, у Линна, вспомнил Николас. Дельный человек, всё изучил досконально. Линн когда-то требовал отдать Кленце под суд. Доказательной базы хватало на три расстрела. Но мы простили товарища Кленце, выдали ему кредит доверия, учтя его заслуги перед Революцией… Доктор куда-то сгинул, дёргать из-за Кленце самого товарища Кейнса Николас не мог, а значит, решать нужно было самому. Что же, подумал он, кредит не выплачен. Товарищ Линн со мной согласится…

Фрайманн ждал.

Николас внутренне поморщился.

— Товарищ комбат, — с трудом выговорил он, — по поводу Кленце…

— Слушаю.

— Расстрелять.

— Так точно, товарищ начупр.

Николас опустил взгляд на бланк приказа.

Его всегда тошнило, когда приходилось подписывать смертные приговоры, физически тошнило, хорошо, что недолго. Николас закусил губу и подмахнул листок.

Фрайманн встал — стремительно, красиво, чётко как автомат, — и принял листок из его рук.

— По закону военного времени, — блёкло присовокупил Николас. — За контрреволюционную деятельность.

— Так точно.

Сейчас он уйдёт, обнадёжил себя Николас.