– Ве-е-ера!!!

Когда он вытащил ее из путаницы стоек и растяжек, она еще дышала, но была без сознания. Изо рта и носа шла кровь. Ребра явно были сломаны. Рванув ворот ее костюма, Линдсей сильно поранил руку проволокой – костюм, по моде презервационистов, имитировал старинный космический скафандр. Его гофрированные рукава были смяты и залиты кровью.

Облачко белых крохотных мотыльков поднялось над травой. Они суетились в воздухе, словно притягиваемые запахом крови.

Смахнув с Вериного лица мотылька, Линдсей прижался губами к ее губам. Пульсирующая жилка на шее замерла. Все. Конец.

– Вера, любимая моя, – прошептал он. – Ты все-таки...

Обхватив голову руками, он рухнул в траву. Боль утраты смешалась в нем с восхищением силой ее духа.

Вера решилась на то, о чем они часто беседовали – в Музее, ночами, в постели, после воровской близости. Самоубийство как средство борьбы. Последнее средство выражения протеста.

Черная бездна распахнулась перед внутренним взором Линдсея. Путь к свободе... Но неожиданно в душе взметнулась бурная волна любви к жизни.

– Что ж, любовь моя... Сейчас, подожди немного...

Он поднялся на колени. К нему, побелев лицом, уже спешил дядюшка.

– Этот твой поступок... Отвратительно! – выкрикнул старик.

Линдсей одним прыжком вскочил на ноги:

– Отойди! Не трогай!

Старик застыл над телом покойной, не сводя с нее выпученных глаз.

– Проклятый дурак!.. Она умерла! Ей было всего двадцать шесть!

Линдсей выдернул из рукава, собранного в тугие складки на локте и у запястья, грубо выкованный нож и приставил к своей груди.

– Во имя вечных человеческих ценностей... Во имя гуманизма... Выбираю по собственной свободной воле...

Старик схватил его за запястье. После короткой схватки нож выпал из руки Линдсея. Дядюшка поднял нож и положил в карман лабораторной рабочей куртки.

– А это, – прохрипел он, – нарушение закона. И за незаконное хранение оружия тебе придется отвечать.