– И кроме всего прочего, это противоречит традициям. Почему никто не слыхал о сделках такого рода раньше?

– Это стандартная сделка, дорогуша. Сделки получше мы заключали с особо отмеченными. А у других не было времени болтать из-за этой самой оговорки в отношении двадцати четырех часов. Если они что-нибудь записывали, мы изменяли записанное. Мы располагаем властью над записями, в которых о нас упоминается.

– Вот этот пункт о двадцати четырех часах. Если я не закажу своего желания в течение указанного времени, ты покидаешь пентаграмму и все равно забираешь мою душу?

– Именно так.

– А если я закажу желание, ты должен оставаться в пентаграмме, пока его не исполнишь, или же до истечения двадцати четырех часов. Тогда ты телепортируешься в ад, чтобы обо всем рассказать, после чего сразу возвращаешься за мной, снова появляясь в пентаграмме.

– По-моему, телепортация – самое подходящее слово. Я исчезаю и снова появляюсь. Тебе в голову лезут какие-нибудь миленькие мысли?

– Насчет чего?

– Попытаюсь тебе помочь. Если ты сотрешь пентаграмму, я смогу показаться где угодно. Если же ты ее сотрешь и начертишь снова в каком-нибудь другом месте, то мне придется появляться только внутри нее.

С моего языка едва не слетел вопрос. Я с трудом удержался и спросил о другом.

– Предположим, я пожелаю стать бессмертным?

– Ты будешь бессмертным весь остаток положенных тебе двадцати четырех часов, – ухмыльнулся он. Зубы у него были черные, как сажа. – Так что поторопись. Время не стоит на месте.

«Время, – подумал я. – Ладно. Пан или пропал!»

– Вот мое желание. Сделай так, чтобы время вне меня остановилось.

– Нет ничего проще. Посмотри-ка на часы.

Мне не хотелось отрывать от него взгляд, но он только снова оскалил зубы. А потому я и поглядел вниз.

На моей «Омеге» возникла красная отметина против минутной стрелки и черная – против часовой.

Когда я поднял взгляд, демон по-прежнему находился в пентаграмме, распростертым на стене. На губах его играла все та же самодовольная улыбка. Я обошел вокруг него и помахал рукой перед его лицом, а когда я к нему прикоснулся, мне показалось, что я дотронулся до холодного мрамора.