Стоны, бред, острые запахи лекарств и человеческой боли. Жена лежала у стены, невероятно бледная и потускневшая - подбитая райская птица, оплетенная какими-то уродливыми трубками, шею обхватывает высокий гипсовый воротник ("Что-то с шеей, а этот коновал ничего не сказал", подумал Фокин), вокруг губ - синий венец кровоподтека. Или засоса? - Наташ. Он нашел ее руку под одеялом. Наташа открыла глаза. В них была пустота и ужас. - Сколько их было? - спросил Фокин. - Ты рожи их запомнила? Наташа смотрела перед собой. Губы дрожали. - Не бойся. Я их на куски порву! Глаза снова закрылись. Фокин знал этот "синдром потерпевшего". Бегство от действительности, боли, стыда. - Двое, - сдавленно произнесла она. - Сначала один, потом другой... Лиц не видела, было темно... - А говорили что? - Вопросы задавал не убитый горем муж, а следователь. Или, скорее, мститель. - Пугали. Говорили, чтоб уезжали. Вспомнили какого-то Татарина. И еще... Один сказал, что это не приказывали... Она зарыдала. Сначала тихо, потом все громче. - Уедем отсюда... Сегодня же! Сейчас!! Наташа кричала во весь голос, но получалось хрипло и тихо. Фокин развернулся. У двери немым укором стоял доктор. - Сделайте укол, - приказал майор. - И переведите ее в нормальную палату. Где у вас главврач?

* * *

- Так почему ты пропадал целых шесть лет? Я спрашиваю, спрашиваю, а ты не отвечаешь... Тонкие пальцы с острыми коготками прошлись по животу, скользнули ниже... Но Макс был опустошен до предела и ничего, кроме щекотки, не испытывал. - Меня сбила машина, и я потерял память. В командировке, в Тиходонске... Лежал в психушке, потом работал на заводе... Понемногу пришел в себя и вернулся. Маша фыркнула и убрала руку. - Вот тебе раз! Ты же работал дипкурьером и ездил в Париж, Нью-Йорк, Амстердам... Как ты попал в этот зачуханный Тиходонск? Что это за командировка? Да и вообще... Странно как-то! Ты не хочешь сказать мне правду? - Это и есть правда. - Макс сел и быстро надел трусы. - Хотя ложь могла быть гораздо убедительнее.