Он ничего не ответил, махнул рукой, и в заседании не дал мне говорить по личному вопросу — в очередь же я не попал. Моя речь осталась несказанной. По поводу речи Бобринского, я просил двух друзей с ним переговорить. Это было сделано. Таким образом, я должен был видеть, что против меня был Трепов, с ним совет (на стороне сильнейшего) и Родзянко с большой частью Думы. С Родзянко, с того времени, как я впутался в газету, — пошло охлаждение: я все это и чувствовал, но недостаточно вдумался в свое положение.

Вскоре Трепов собрал много министров (почти всех за исключением двух-трех) у себя. Макаров, исходя из настроений заседания Думы при возобновлении ее занятий, сделал вывод, что нужна уступка; эта уступка — мой уход. К нему присоединились другие министры, находя эту «жертву собою» (их выражение) с моей стороны полезной для отношений правительства и Думы. Я выразил согласие (после слов Трепова, что я один «смогу уговорить царя»). На следующий день я выехал в ставку. Я рассказал царю ход первого заседания Думы и последнее заседание совета министров. Считая, что остаться мне, при таких обстоятельствах, нельзя, я просил меня отпустить. Царь сказал, что ему дело известно по докладам Трепова. Уступки Думе в это время вряд ли своевременны, надо предвидеть необходимость реформ к концу войны, что и я знаю. Я согласился, что мой уход будет уступка, но сослался на трудность моего положения при создавшейся обстановке и на свое здоровье, которое требовало лечения. Если же он отпускать меня решительно не хочет, то я прошу разрешить мне сдать временно должность товарищу, а самому полечиться. На это царь согласился и я сказал, что предполагаю сдать ее кн. Волконскому. Под конец разговора в вагон вошла царица. Царь рассказал ей кратко про мою просьбу уйти и ее мотивах. Царица поддержала решение царя на мой отпуск временно по болезни. С этим я уехал в Петроград. Кн. Волконский, которому я предложил временно принять министерство (общее руководство оставалось за мною), отказался.