Лишь Дарзид изредка являлся у моей двери, но приходил он не ради меня. Он всегда усаживался возле жаровни, одетый просто и неброско в черно-красное, и ставил одну ногу на железную перекладину.

— Расскажи мне о чародеях, Сейри. Кем был твой муж? Что он рассказывал тебе о своих родичах? — Вечно вынюхивал, выспрашивал, с любопытством ковырялся в моей боли, пока ужас уже пережитого в этой мрачной истории не трансформировался в ужас перед тем, что должно еще было произойти, обретая все более четкие очертания в моем лишившемся иллюзий сознании.

Я умоляла Дарзида о помощи, обещала ему золото и власть, любовь и преданность, если он вытащит меня из дворца до того, как родится мой сын. Но он отметал все мои мольбы, как смахивал хлопья золы жаровни, слетающие на его начищенный сапог. Отметал и снова возвращался к своим расспросам.

— Расскажи мне о маге, Сейри. Когда он умер, что-то произошло. Что-то изменилось в мире, я должен понять, что именно.

И я перестала умолять. Перестала разговаривать. Перестала слушать. И Дарзид перестал приходить, и настал день, когда я старалась остановить схватки, пыталась удержать ребенка в себе хотя бы еще немного, потому что знала — мне никогда не носить его на руках. Но природа берет свое, и он родился. Закон тоже требует своего, и мой сын погиб от ножа моего брата. Доктор — его голова была обмотана черным тюрбаном, и его равнодушное лицо нависало надо мной подобно бесстрастной луне — приказал прислужнице отнести ребенка к Томасу. Мне даже не позволили взглянуть на него до тех пор, пока Дарзид, суровый и отстраненный, словно алхимик, наблюдающий за реакцией в пробирке, не принес его обратно, маленького мальчика, бледного и безжизненного, омытого и уложенного в корзину, прекрасного, если бы не грубый порез, алеющий на хрупкой шейке. Потом они снова забрали его и тоже сожгли, объявив, что последний чародей покинул этот мир.

Зачем они взяли на себя труд омыть его? Этого я так и не поняла.