В эту ночь мне опять снился костер. Прошло десять лет, и боль могла бы утихнуть, притуплённая тяготами жизни. Но я снова видела хлопающие на холодном ветру знамена Эварда, ярко-красные на фоне серо-голубого неба. Я снова слышала насмешки и оскорбления озверелой толпы, собравшейся за оцеплением, окружающим костер, видела столб и прикованного к нему человека, из последних сил сохраняющего остатки достоинства и рассудка.

Где справедливость? Время стирает так много ценного, заставляет забыть приобретенные знания, каждодневные радости жизни, слишком маленькие, чтобы оставить след в памяти. Но почему же оно не стерло обезображенного лица Кейрона: пустых глазниц на месте выжженных глаз, разорванного рта, из которого выдернули язык, шептавший когда-то слова любви и исцеления? Почему время не оставило умиротворяющих воспоминаний о том, как он был счастлив и полон жизни, пока его не отняли у меня? Тогда спустя десять лет я не слышала бы вновь и вновь его предсмертный крик, не видела, как огонь пожирает любимое тело. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Но сколько бы я ни пыталась, я не могла заглушить этот крик. Разве что днем, пока я трудилась ради того, чтобы выжить. Но я так и не научилась управлять своими снами. На щитах предков я поклялась никогда больше не плакать. Но разве странно, что после таких снов я просыпалась близкая к тому, чтобы нарушить клятву?

Я не могла позволить себе слез ни в тот день, ни в бесконечной череде последующих. Сон подталкивал меня к ним, два месяца меня держали взаперти во дворце, и моими компаньонами были лишь немая прислужница Мадди и обреченный ребенок, зреющий во мне. Даже Томас не навещал меня все это время. Брат не желал видеть мою обритую голову и раздувшийся живот, свидетелей того, что он собирался сделать. Они не могли убить ребенка Кейрона раньше, чем он родится. Тогда душа может найти другое тело, говорили они. Они хотели быть уверенными.