— Отец ректор, но ведь… в чем тут ересь?! Там сказано про Единого Господа, пусть и с другим именем…

— Кристофер, опомнись, что ты говоришь?! Так ведь и сарацин может сказать про свой коран! Есть только одно Писание, понимаешь, только одно — «не добавляйте к тому, что Я заповедал вам и не убавляйте от того». Даже посягнуть на добавление нескольких слов — ересь, а уж писать свое «писание»…

— Но ведь… это просто попытка представить, каков бы мог быть Ветхий Завет, будь он поведан не иудеям, а нашим северным предкам…

— Кристофер! — окрик, как удар хлыста, как выстрел из пистолета, глаза становятся тревожно-злыми. — Прекрати! Ересь свастов началась с таких попыток!

Кристофер не выдерживает — плачет. Отец ректор наклоняется над ним:

— Кристофер, сынок… мне самому больно, Господи, но это единственный пусть, единственный способ очистить имя твоей семьи, имя университета, имя Англии…

Лом в руки. Первый удар по надгробной плите с ровным рядом латинских букв и арабских цифр — сыну.

Лопата — первая лопата земли, выброшенная из могилы — сыну.

Сыну лезть в раскопанную яму, обвязывать веревкой гроб.

Сыну идти за гробом со сбитой крышкой по улице. Гроб привязали веревкой к конским седлам, он прыгает на брусчатке — а кажется, что это ссохшееся тельце старика мечется, пытаясь сжаться еще больше, укрыться от безжалостного солнца, от воплей толпы, от летящих камней и нечистот…

Отец, отец, зачем? Проживший всю жизнь примерным христианином, сыном, мужем, отцом, любимцем наставников, коллег и учеников — зачем ты это написал? Я не верю, что ты продался Врагу, отец, что бы мне сейчас не пришлось говорить — ведь и Петр отрекся — но зачем? Не спросить, не узнать…

За частоколом алебард — сопящая, орущая, гогочущая толпа. Куча книг — труды отца, измаранные именем того, кто оказался тайным еретиком, ересиархом, с омерзением изблеванные книгохранилищами университета. Оксфорд очищается от порчи.