Скорее всего, умер Шилко-старший не от побоев, довольно слабых с учетом жилистой его выносливости, а просто лежал на спине, рассматривая сизые тучи, просверленные охровой точкой луны. Так спиной к земле, лицом к небу и замерз. О том, посещали ли его перед смертью значительные мысли, эдак о сущности бытия, история умалчивает. Да только навряд ли, и не потому, что он был глуп: просто всегда, когда хочешь думать о великом, думаешь о ерунде.

Известие о смерти отца было встречено в доме с непривычным изумлением: должно быть потому, что смерть была бестолковая. Мать вначале не поверила, что он умер - думала деньги выпрашивают на выпивку и даже брякнула: "Ага, умрет он, сволочь! Дожешься!"

Дети - Гришке - тогда было восемь, Гошке восемь плюс четыре - сперва озадачились, а потом побежали в отцовскую комнату делить его вещи и, главным образом, похабные фотографии - с матерью они несколько лет уже жили врозь. Вначале старший побежал - Гошка, а за ним и младший Гриша - но тот просто из чувства обычной братской конкуренции. В фотографиях у него необходимости еще не было. У Шилко-старшего в комнате обреталось много совершенно дурацких, ненужных, но особенно притягательных вещей - игра с волком, ловящим куриные яйца, шашки, новые почти карты и нож. Нож был не финка, но хороший: когда его бросали в дверь - втыкался всегда очень правильно и глубоко. Были еще стеклянные, холодной тяжестью налитые шарики - один разбился при дележе.

Мать была обычная русская женщина. Хотя нет, обычных людей не бывает. Бывают незаметные. Мать была незаметная. Маленькая, по-воробьиному взъерошенная, по-воробьиному бестолковая. Даже нос у нее был птичий и детям она говорила, когда маленькие были: "Поцелуй мамулю в клювик!" Женщина-воробей. И по школе прыгала также - полубоком. Работала учительницей домоводства. Пирожки, двойная строчка, выкройки на газетах... В плане прокорма хорошая работа, особенно когда проходили выпечку пирогов и кексов.