Но прошел день, другой, третий, а он всё сидел. К следователю мать все никак не могла пробиться, а в прокуратуре было такое столпотворение, что мать почуяла сердцем: не будет толку. Но заявление все же подала и штампа на ней добилась: советовали знающие люди.

Наконец мать прорвалась и к следователю. Робко толкнула красную дверь с блестящими пупырышками. Перед окном у сейфа сидел лысеватый дядька средних лет. Жилистый, очень собранный, конкретный. Сидел и писал что-то с явным усилием, будто гвоздем царапал на блестящей крышке парты. Писал не только рукой, но и лицом, бровями, губами. Старался.

- Читать не умеете? Свидетельские в соседней, - сказал он, не отрываясь.

- Я не "свидетельские".

- А чего?

- Я мать Шилко. Григория Шилко.

Следователь поднял голову и посмотрел на мать. У него было красное пористое лицо и белые ресницы. Простое такое, совсем никакое лицо. Встреться такое на улице или в транспорте - проскользнуло бы мимо памяти, как мокрый обмылок между пальцев.

- А-а, - сказал следователь.

Мать приготовилась долго объяснять и начала уже, но следователь оборвал ее:

- Не надо. Мать, говоришь, его?.. Знаю, что не он, но не выпущу.

- Как не выпустишь? - мать привалилась спиной к стене. Опешила.

Следователь встал - не резко так, и сказал:

- Давай по порядку. Твой сын знал, что брат укрывает? Знал. Ты не знала? Знала. И что вы сделали? Сообщили? Предотвратили? Вот и расхлебывайте сами свое дерьмо. Я не собираюсь. Пускай теперь сидит, раз взяли. Ясненько?

Мать подалась вперед. Она поняла только одно: этот с белыми ресницами хочет отобрать у нее обоих сыновей и возненавидела его так, что если бы можно было изрезать его на мелкие кусочки тяжелыми портновскими ножницами - изрезала бы.

- Не имеете права держать.

Следователь удовлетворенно кивнул. Видно, не первый раз слышал.

- Жаловаться будешь, мать?

- Буду.