- А, позвольте, - лицо директора на секунду просияло (или инспектору просто показалось?), - зачем же вы пришли?

Бугаев посмотрел на Петеньку, тот пожал плечами и спрятал "табельное" в брючный карман.

Глава Четвертая, в которой автор кричит: ага! а Бугаев проявляет чудеса дедукции.

Обычно в таких ситуациях возникает то самое гнетущее молчание, о котором-то и писать весьма затруднительно, а уж переносить его...

Нет-нет, что-то и происходило: Зельц бросал тревожные взгляды то на угрюмого Бугаева, то на зеленую папочку, скромно выглядывающую из под кипы лежащих на столе бумаг. О, если бы мой превосходный инспектор был всего лишь процентов на 20 Шерлоком Холмсом, то при самом беглом осмотре директорского стола - он не только бы заметил папочку эту, но еще узнал бы в ней рукопись достаточно древнюю, может быть даже - начала века.

Но Бугаев не был Шерлоком Холмсом, ни на какие проценты; впрочем, порою он сравнивал себя с Анискиным, приговаривая при этом: жениться, что ль, на доярке какой-нибудь для полного сходства. И обычно после подобных ассоциаций инспектор мой переходил в состояние тучки, такой, не так уж и грозовой, но как бы сказали французы "ассэ гроз".

Вот и сейчас Бугаев вспомнил про ненавистную доярку. И лицо его стало страшным. Петенька кисло улыбнулся, а Зельц, воспользовавшись временным отвлечением инспектора от своей персоны, попытался было упрятать папку чуть глубже под бумаги, но...

Ага! (Это я кричу "ага", т.е. - автор.)

Рука Зельца дрогнула и бумаги со зловещем шелестом заскользили на пол, обнажая ту самую папку, без которой, как вы поняли, мои толстые, дело бы зашло в тупик настолько капитально, что ни вмешательство сотрудников Комитета, ни даже личные санкции тов.Курехина не помогли бы восстановить правду.

Какой дурацкий яркий цвет, - подумал инспектор и пододвинул к себе эту самую папку. Зельц вскочил, сделал два шага к стене и ударился о нее лбом.