— Это уже плохо. Одна гипотеза — хорошо, две — терпимо, но три — никуда не годится.

— Я ведь последний, кто возвратился со станции…

— Не знал. Впрочем, даже это не дает права на три гипотезы сразу. Когда вы последний раз были на станции?

— Ровно за сутки до… аварии. Я возвратился наверх в пятницу и сразу улетел в Петропавловск. А в субботу вечером оборвалась радиосвязь. Сегодня вторник. Я был внизу трое суток назад.

— Когда в шахте появилась вода?

— Этого точно никто не знает. Мы прилетели на Симушир в воскресенье, шахта уже была заполнена водой.

— А работники наземной базы?

— Они обнаружили воду в воскресенье рано утром. Ночью никто к шахте не подходил. Сначала думали, что наступил простой перерыв в радиосвязи. Ведь ни один вид сигнализации не подал сигнала тревоги.

— Вот это самое загадочное, — заметил Волин. — Поднимаясь вверх по шахте, вода не могла не выбить все пять аварийных перегородок. Сигнализация должна была сработать.

— Сигналов не было: ни снизу, ни из шахты. Совершенно точно! Поэтому Лухтанцев…

— Это я уже слышал. Скажите, после вашего возвращения снизу кто-нибудь проходил по шахте?

— Проходил. Когда я улетал с Симушира, готовился к спуску Северинов. Он благополучно прибыл на станцию.

— Северинов, кажется, студент?

— Он приехал на дипломную практику. Такой замечательный парень, Роберт Юрьевич. Боксер! Его мне особенно жалко… Какую его мать телеграмму Лухтанцеву прислала! Убийцей называет и еще как-то. Странное такое слово… эх, забыл… Между прочим, это Северинов первым заметил гигантского кракена. Представляете, Роберт Юрьевич, тридцать девять метров длиной.

— Так уж — тридцать девять!

— Они хорошо рассмотрели! Кракен потом несколько раз появлялся возле станции. Даже сломал павильон с приборами для донных наблюдений.

— Вот как. Не знал…

— Все это получилось перед самой аварией. А уж потом было не до кракена.